У веры и любви есть главная общая черта – отсутствие разумных критериев для оценки предмета. Логика пасует перед убеждением в святой неприкосновенности объекта. Наверное, поэтому человек способен умереть именно за веру и любовь. Хотя, последнее спорно – зачем умирать за любовь, если ради любимого человека стоит именно жить?
Нет верности большей, чем добровольная. За вынужденную рано или поздно придется рассчитаться. Никакими упреками не добьёшься того, что сделает человек, осознанно взявший на себя ответственность за происходящее, причем предметом ответственности может стать даже весьма отвлеченный образ бога или любимого человека.
Накопив опыт, перестаешь отдавать себя чему-либо полностью. Это от осознания бренности собственного существования. Страсти уходят, остается способность осмысливать и переживать их рецидивы. Осознание веры и любви требует огромного труда и в результате делает эти состояния невероятно крепкими. Они становятся образом жизни. Не означает ли это именно посвящение себя предмету?
Человека можно убедить, что ему нечего больше ценить, беречь и защищать, что это просто не нужно, не ждут, не его функция, и нечего брать ее на себя, если не призывали. Существует рубеж отступления, за которым остается лишь пустота, защищать больше нечего. Выжженная отравленная земля, как после применения атомной бомбы. Убедить в обратном, как и вернуть жизнь на такую землю, очень трудно, почти невозможно. Сгорела сама почва, некуда пустить корни. Нет основы для жизни.
Потери теряют свой горький вкус, когда начинаешь сознавать, что со временем этот счет будет только расти. И за спиной человека с годами накапливается все больше этих пустых рубежей, отравленных земель, перегоревших остатков прежних цветущих жизней. На первый взгляд, картина ужасающая, но она – результат естественного порядка течения жизни. Принять это и остаться способным к вере и любви – возможно, и есть первая капля мудрости.